Б.Зайлер
Я ПОМНЮ ЧУДНЫЕ МГНОВЕНЬЯ...
Перелистывая страницы памяти
Зай а гутер ид
Свой очерк я хочу посвятить моим бабушке и деду, отцу и дяде, Шойхету Мордхе (Мордехаю) Фридману, многим другим людям, сохранившим своей душе стойкость. и дух иудейской веры, несущих еврейские ценности всем, кто их окружал. Только здесь, в Израиле, я понял и осознал ту функцию, которую они выполняли в своей жизни, ту великую ценность, которую они передавали своим детям и внукам и понимание того, что быть евреем - гордое и трудное счастье. Именно из их уст я постоянно слышал расхожую в еврейских семьях фразу: "Зай а гутер ид" (Будь хорошим евреем). И каждый из них вкладывал свой смысл в эту извечную еврейскую догму.
Но вернемся, мой дорогой читатель, к очерку "Полесский Иерусалим". В нем упоминаются улицы и переулки старого Пинска, по которым с родителями я ходил на "конский" рынок, гонял на новеньком "взрослом" велосипеде Московского автозавода им. Сталина, бегал на свидание с любимыми девушками. Здесь жили мои школьные друзья и товарищи.
С одной из этих улиц, а именно Саши Берковича (в 1959 г. она называлась Глинищанская) началась моя взрослая, по религиозным меркам жизнь. Я стал равным среди равных 26 марта 1956 г. мне исполнилось 13 лет. Эта дата осталась в моей памяти на всю жизнь – мне справили "бар мицве". Это событие было для меня эпохальным. Да. и что в 13 лет не событие? Что не эпохальное? Во всяком случае, в этом я был глубоко убежден. Если я сегодня пишу, что "справили бар мицве", то абсолютно не уверен в точности этого глагола. Может, правильнее "отпраздновали" или "устроили", или "посвятили"... Как бы то ни 6ыло, но этому "эпохальному событию" предшествовало титаническое сопротивление с моей стороны и пресловутая религиозная твердость духа моего, покойного ныне, отца (да будет благословенна его память). Его педагогические (один суровый взгляд в мою сторону – мама, постоянно защищая меня, говорила "Эр кукт шеен" - он уже смотрит), а чаще - не педагогические (по тем временам) методы воспитания - всего одна оплеуха, один подзатыльник крепкой рабочей руки, ставили все на положенное место, и мои вопли и слезы о том, что советскому пионеру не к лицу заниматься религиозными делами и исполнять древнейшие обычаи, вызывали на его лице саркастическую ухмылку. "Убивал" же он меня простым житейским доводом: "А хулиганить на уроках, получать двойки и тройки советскому пионеру к лицу? А кушать хлеб, добываемый тяжким трудом родителей, не давая ничего взамен, кроме непослушания и разгильдяйства, к лицу советскому пионеру? И запомни, мой дорогой старший сын! Пока я твой отец тебя кормлю и пою, обеспечиваю всем необходимым и несу ответственность перед Богом и памятью о моих родителях, ты будешь исполнять мои требования. Во всяком случае, до твоей бар-мицвы. А твоим хавейрым (друзьям по хулиганскому цеху и одноклассникам) об этом мероприятии рассказывать вовсе не следует". Весь в слезах и рыданиях я обратился к бабушке и деду с мольбой убедить отца не совершать м задуманное, но мои заклинания были тщетны. В вопросах веры дед и бабушка вместе с отцом и дядей были в едином строю.
Как бы то ни было, а именно бабушка сшила и сама с величайшей радостью померила и надела на меня легкую матерчатую жилетку с "цицес" (на иврите – цицит) внизу на четырех концах. Эту жилеточку, так же, как и кипу, я проносил целое утро 26 марта и когда снял – больше, до приезда в Израиль, не надевал, тфилин не накладывал, и молитвы не произносил. Обгоился.
Рано утром я с отцом и дядей отправились в дом братьев Славы и Яши Шерманов, что находился напротив входа на "конский" рынок. (В те годы еще функционировал базар на берегу Пины и горожане ходили за покупками "к лодкам"). Там уже были бабушка и дед, Шойхет Мордхе Фридман и еще несколько знакомых и незнакомых мне евреев и евреек. (Насколько я помню, в миньяне собрались люди рабочих профессий: сапожники, маляры, стекольщики, столяры, портные и др.) Все были празднично взволнованы. Две женщины из окружения бабушки внесли в комнату и поставили на стол два никелированных самовара, сладости и маленькие металлические стаканчики. Шойхет Мордхе достал из деревянного, полированного и инкрустированного легким металлом шкафа (Арон-кодеша) свиток Торы и… начался утренний молебен. (Допускаю, что последовательность действий Шойхета и женщин была обратной, но именно такой она мне почему-то запомнилась.) Где-то минут через 40-45 я скороговоркой прочел непонятные мне слова "Бохур ату адоной гам аэйрох…" и началось скромнее чаепитие. Но после выпитого первого стаканчика на лицах присутствующих я заметил радостное возбуждение, глаза их весело заблестели и все они, словно по команде, стали обнимать и целовать меня. После второго выпитого стаканчика начались пожелания "мазул тов" (по-русски – счастья тебе), дерлебун цу дайн хаоснех (дожить до твоей свадьбы) и многое другое. Я стоял весь потрясенный и обескураженный. "Неужели, - пронеслось в голове, - от двух стаканчиков чая можно так возбудиться?" Ответом на мои сомнения был шепот бабушки: "Сынок мой, - тихим голосом произнесла она, - в одном самоваре вино, а в другом – водка. Ты уже большой и должен понимать, что это все делается на тот случай, если придут из милиции". Боялись евреи – боялись, но и от своих традиций отказываться не желали, вот и находили одно-единственное, реально исполнимое правильное (на их взгляд) решение. Был ли я счастлив в ту минуту, не знаю, но что-то в душу все-таки запало, что-то осталось и до сих пор. Сегодня, когда я вижу, как юные израильтяне (религиозные и светские) "справляют" свою бар-мицву, свое тринадцатилетие, свое вступление в самостоятельную жизнь, мне неизменно вспоминается мой 13-й день рождения, со всеми религиозными атрибутами, со всей той радостью, которую я видел на лицах самых близких мне людей. Что ни говорите, а для верующих людей такие события в жизни их детей и внуков всегда эпохальны.
Возвращаясь домой, я впервые попробовал графоманствовать и лишь сейчас, спустя 48 лет, хочу поделиться с тобой, мой дорогой читатель, этим четверостишием:
Ремесленный люд для миньяна собрался.
Внесли свиток Торы и… два самовара.
Бар-мицву мою потихоньку "справляли"
У Шерманов в доме, напротив базара.
В школу я а тот день опоздал - явился лишь ко второму уроку. Друзья долго подтрунивали надо мной, считая, что я специально пропустил урок истории (мой любимый предмет), так как не выучил заданный на дом учебный материал. Разубеждать их я не стал. Молчал, а про себя думал, что всего лишь час назад побывал в другом измерении, приобрел нечто большое, нечто, чего не имели окружающие меня ребята. Я пропустил один урок истории, но история моей жизни, быть может, только начиналась в то весеннее утро. Памятуя, что термин "бар" в переводе с арамейского означает "сын", с наступлением "Бар-мицвы" я стал как бы сыном одной большой семьи - еврейской общины. Именно с того раннего утра в моей семье хранится дорогая моему сердцу реликвия - мешочек с кожаными ремешками, с искусно, и с большой точностью, изготовленными двумя черными коробочками с потрескавшимся на них лаком – тфилин.
Зол зайн штыл
Память о Мордхе Фридмане всегда жила во мне. О нем я всегда рассказывал своим детям, когда они задавали мне простейший, на их взгляд, вопрос "А что ты, наш папа, помнишь о своем детстве?" Им почему-то казалось, что их отец очень старый и даже древний человек. В этом они мне признались уже здесь, в Израиле, когда сами стали достаточно большими детьми. Вообще-то, хочу сообщить читателям газеты "Карлин", что воспоминания о детстве, о людях того времени, о Пинске всегда морально помогали мне в самых сложных жизненных обстоятельствах, были надеждой и верой в хорошем и, главное, справедливом решении всех проблем.
У меня нет ни одной фотографии М.Фридмана, ни одного печатного снимка, но если иногда я закрываю глаза, то вижу перед собой небольшого, коренастого пожилого человека, с рыжей с проседью бородкой-клинышком, с добрыми, но почему-то всегда печальными серыми глазами. Это был глубоко верующий человек - всю жизнь (по сообщению бабушки) он был верен законам Торы. (Даже во времена "диктатуры пролетариата" и "хрущевской оттепели").
Не ставлю перед собой задачу дать цельный образ этого, на мой взгляд, замечательного и скромного человека. Более уместно сообщить, что в годы моего детства и юности он был шойхетом, моэлем, хазаном. кантором и при необходимости, с большой заинтересованностью, исполнял обязанности раввина. Не секрет, что в конце 50-х годов ЦК КПСС принял решение "Об усилении атеистической пропаганды". Советский уголовный кодекс, который […] статей не имел, но по сути требовал сурового наказания за любое проявление свободы слова, собраний, уличных шествий и демонстраций. Наступление начали прежде всего на иудаизм. Его преследовали на только как религию, но и как классово-враждебное явление. Развернулась кампания по закрытию синагог.
И хотя к тому времени в Пинске не было ни одной действующей синагоги, руководители города "выжигали каленым железом" элементы иудаизма даже из миньянов. А что же М.Фридман? А он всегда, о любое время года, в любую погоду, в положенное время молился, совершал обряды, свято соблюдал наши традиции и обычаи. Излишне говорить, что все еврейские праздники он отмечал в соответствии с законами иудаизма, учитывая реалии советской действительности. Вот несколько эпизодов из жизни моей семьи, так или иначе связанных с Мордхе Фридманом.
Уже с 10-летнего возраста моей еженедельной обязанностью стал поход а дом шойхета с целью "зарезать несколько кyp" для шаббата или религиозного праздника. На мой вопрос: "Почему не купить в магазине уже готовых? - бабушка постоянно объясняла – во-первых, они невкусные и очень жирные, а во-вторых, они некошерные". Спорить с ней в этом вопросе было бесполезно, и я с большим неудовольствием отправлялся на ул. Пионерскую.
Он узнавал меня сразу, приветливо сообщая, что я внук Ехевет и Нояха Готлейбов, отводил в сторону от "места казни кур" (чтобы детские глаза не видели "алебедыке блут" - живую кровь) и начинал свой специфический ритуал со штудирования фолиантов древних книг. Само мероприятие длилось несколько секунд, но молитвы, читаемые им до и после экзекуции, были весьма и весьма продолжительными. Терпения у меня не хватало, и я постоянно просил бабушку заменить меня другим внуком. Она обещала подумать, но наступал следующий четверг и я вновь отправлялся на ул..Пионерскую. Бабушка, дед и отец с дядей очень трепетно относились к М.Фридману и всячески поддерживали его авторитет в еврейской религиозной среде. Своим внукам бабушка постоянно внушала: "Шойхет - святой человек. Его евреи должны почитать и слушаться, а при необходимости всячески защищать".
Однажды, войдя в дом к шойхету, я увидел, как он достает из шкафа нечто, напоминающее крупные скалки. Поверх этих скалок была натянута шелковая, шитая золотом, скатерть, которая напоминала футляр с ручками Увиденный предмет не был похож ни на что, знаемое мною прежде. Когда шойхет Mордхе извлек "скалки" из шелковистого футляра, то я увидел, что они существуют не самостоятельно, а на них намотан желтоватого цвета пергамент с исписанными, непонятными, но знакомыми по дедовским и отцовским книгам иероглифами. "Ты знаешь, что это?" – спросил М.Фридман. "Нет" - честно ответил я. "Запомни на всю жизнь", - продолжал шойхет, - это священная для каждого еврея книга - ТОРА! В ней описана наша история, она учит нас жить и правильно понимать эту жизнь, она заставляет каждого еврея строго следовать ее предписаниям и верить во все лучшее, что свойственно всему человечеству. А главное, постарайся, когда вырастешь, овладеть всем тем, что в ней записан-. Это святая обязанность каждого мужчины-еврея". Дальше, в обычной для всех стариков той (да и нынешней) поры, начал сетовать на суще-ствующую советскую "милуху", не дающую возможность еврейским детям изучать свою историю и свой язык, и вдруг с иронией заявил: "У такого деда и отца растет твой "амгорц"-(невежда). - Что я мог сказать М.Фридману? Стоял и молчал, а про себя подумал, вот уж НИ – КОГ – ДА!!! не буду учить древнееврейский язык, читать твою ТОРУ, молиться по нескольку раз в день. НИКОГДА! Как же я был по-детски наивен. Видимо, шойхет каким-то особым, свойственным лишь ему, чутьем уловил мои мысли, грустно улыбнулся. И назидательно произнес: "Никогда не говори НИКОГДА. В жизни может все случиться, но я почему-то глубоко убежден - ты будешь знать наш древний язык, ты будешь учить нашу Тору, ты вероятнее всего в этой стране жить не будешь". Какими же пророческими оказались его слова, сказанные баз малого более полувека назад? Я живу на Святой земле, я действительно (в отличие от моего деда и отца, которые лишь умели молиться и очень приблизительно знали еврейскую историю) немножко читаю и пишу, а самое главное, немножко умею говорить на языке Бога!!!
И еще один эпизод от встреч с М.Фридманом. Будучи 7 - 8-летним ребенком, в один из осенних религиозных праздников я, вместе с родителями, оказался в доме Лазаря Глинера (ул. 20-го сентября, дом 13.) Весь двор, коридоры и комнаты были заполнены евреями всех возрастов. Мужчины в праздничных костюмах, поверх которых были накинуты большие талиты, у некоторых были белые халаты, но все почему-то обуты в калоши. Женщины в красивых кофтах и строгих платьях и все с ажурными (как тогда говорили "газовыми") косынками на голове. Как объяснил мне отец, люди пришли слушать шофар. М. Фридман был облачен в светлые одежды, голову его покрывал талит. Взяв в руки шофар, он начал трубить, возвещая собравшимся о начале самого грустного, но и самого чистого, в нравственном отношении, праздника Я не знаю, что произошло со мной, скорее всего, испугался и прижался к ноге отца. И люди, согбенные тяжестью потерь самых близких в недавно прошедшей войне, нехваткой самого необходимого в первые послевоенные годы, страхом перед недавно прокатившейся по стране волне дел "об убийцах в белых халатах" и слухах о предстоящей депортации евреев в "места не столь отдаленные", стояли и слушали звуки шофара и ...молились каждый на свой лад, кто как умел, и лица их светились радостью и надеждой. А шойхет все трубил и грубил, и в звуках шофара была неистовая мольба, призыв, крик души каждого, кто стоял в коридорах, сидел в комнатах, находился во дворе. До сих пор, когда я слышу звуки шофара в нашей синагоге, я прихожу в необычайное волнение, ибо сегодня, помимо уже осознанных чувств, во мне возникают воспоминании о прошлом, выплывают ощущения, которые вошли в мою детскую душу в те далекие голы.
Кто такая Аида?
В 1960 году в начале октября наступили осенние праздники - Рош-в-Шана и Йом Кипур. Особых подробностей не помню, кроме того, что в один из так называемых "холамоэдных" дней отец пришел с работы очень взволнованным. Не снимая рабочей одежды, он спросил у меня, знаю ли я, кто такая Аида? Не мудрствуя лукаво, я с ходу заявил, что это жена еврея. Строгого взгляда отца было достаточно, чтобы понять: мною проявлено очередное неумное мальчишество. Последовали однозначные указания: "Узнать и сообщить, кто это такая и как можно быстрее", в считанные минуты я оказался в читальном зале пинской центральной библиотеки и в первом томе Большой Советской энциклопедии прочел, что итальянский композитор Джузеппе Верди в 1876 г. по просьбе египетского правительства написал оперу "Аида", в основу которой была положена драматическая судьба рабыни Аиды, дочери одного из эфиопских царей. Доложив отцу о проделанной работе, я спросил: "А что собственно случилось и почему рядовому труженику Пинского фанспичкомбината понадобилась информация об оперном искусстве итальянского композитора". И отец в сердцах поведал своим домочадцам грустную и несколько странную (по нынешним понятиям) историю.
В один из вечеров праздника "суккот" он с дядей пришли в дом М.Фридмана на молитву "Аравит". Через полчаса посла начала молебна в доме появился участковый уполномоченный в сопровождении двух сержантов милиции и двух понятых. Как правило, в миньяне молились люди очень пожилые и лишь отец и дядя были относительно молодыми. (Им обоим было по 42 года). От страха за себя, за судьбу своих близких, "юные приверженцы иудаизма" спрятались под кровать и пролежали там до момента ухода НКВД-шников из дома. (В тесном кругу близких к отцу людей, аббревиатуру НКВД он с младых ногтей расшифровывал только по-еврейски - нэм койдем вемен ды дафст (возьми прежде того, кто тебе нужен). В тот вечер ни отец, ни дядя своему "прятанию под кроватью" не придали никакого значения и спокойно возвратились домой. А спустя несколько дней их "пригласили" то ли в отдел кадров, то ли к секретарю парторганизации фанспичкомбината. Как рассказывал отец, прямо с порога, ни тебе "здрасте". ни "жене спасибо" (как в анекдоте) "ответственным!" работником было заявлено буквально следующее: "Вы религиозные фанатики. Вас ничего кроме вашей еврейской религии не интересует. А наш совесткий народ строит коммунизм". И тут у отца вырвалась почти "крылатая" фраза (в гневе отец был очень язвительным) "Ну и стройте ваш коммунизм. А мы с шурином, как специалисты в малярных работах, будем вам немножко помогать - где надо – подкрасим, где надо - закрасим, где надо - освежим". Явную подковырку распоясавшийся чиновник не понял или сделал вид, что не понял и продолжал свой разнос. "Подумайте о себе, о будущем ваших детей и внуков. И намотайте на ус: все, что происходит в доме на Пионерской, наши правоохранительные органы хорошо знают. (Надо отдать должное - чекисты действительно все знали). Запомните и запомните хорошо: сейчас не время вашей Аиды, или как ее там зовут, Голды (по-видмому, "высокая образованность" перевоспитателя моего родителя и дяди позволила ему сделать вывод, что Аида и ее отец, эфиопский вождь - были евреями, а о Голде Меир у него были четкие представления и мысли главного редактора газеты "Правда"). Сегодня правим мы - коммунисты-ленинцы и мы не ПОЗВОЛИМ вам омрачать вашим религиозным дурманом наше поступательное движение вперед. Еще раз советую - подумайте".
К такому повороту событий рядовые маляры пинского ФСК были готовы. Единственное, чего они не могли взять ; в толк: как среди их верующих собратьев оказался "а менч" - чеповек, который "закладывал", "доносил", "стучал". (Какие еще глаголы совершенного вида надо приводить, чтобы точно знать неблаговидные деяния (поступки) этого человека?). Можно только поражаться, что этот, в общем-то умный человек, знавший ту проклятую систему изнутри, с такой страстью служил ей. Что руководило им - долг, страх, неодолимая, что порой "хлеще" веры, идейная упертость, столь свойственная нашим соплеменникам? Или он всю свою жизнь изворачивался, да так, что на покаяние ни сил уж, ни времени на осталось. (Хотя в миньяне молился истово, со слезами на глазах слушал "Кол Нидрей", крепко бил себя в грудь и очень громко кричал "СЛЯХТИ" (Прости меня - иврит). И ведь, что интересно, не смог передать ни детям своим, ни друзьям, ни близким родственникам свою веру в оказавшиеся столь лживыми, кровавыми и, наконец, проклятыми нами (всеми. а может и нет) идеалы. Если они были у него... Так и лезет в голову: "Когда б вы знали из какого сора..." Однако ж назвать "сором" жизнь этого человека слишком просто. Он самозабвенно исполнил роль, предназначенную ему судьбой. Не поворачивается язык сказать - Богом.
О своих подозрении, дядя с отцом сообщили Шойхету. Он внимательно выслушал их и задал один единственный вопрос: "У вас есть. доказательства?! Ах нет! Тогда молчите - зоп зайн штыл! (Пусть будет тихо!).
Люди дождя
Как достойно он сумел прожить свою долгую жизнь верующего еврея в страшных условиях преследования и неприятия всего, чем он жил, во что верил? Какой стойкостью, какой сильной верой надо было обладать, чтобы выстоять и победить в атом неравном бою?. И он победил. В первую очередь советскую власть с ее страстным желанием… "весь мир насилья разрушить…" (и установить cвой, еще более бесчеловечный), а всех людей планеты "силой затащить а царство всеобщего счастья...". Во-вторых, он победил всех идеологов коммунистической концепции, от генеральных секретарей ЦК КПСС до заместителей секретарей по идеологической работе любого заштатного пинского предприятия, организации или учреждения, которые на корню отметали любые верования, креме марксизма-ленинизма.
В-третьих, он победил неуемных еврейских родителей той страшной 75-летней ленинско-сталинской поры, которые, оторвавшись от своих корней и традиций, называли в угоду властям своих сыновей – Вилен (Владимир Ильич Ленин), Вилор (Владимир Ильич Ленин - организатор революции), Ким (Коммунистический интернационал молодежи) и Сим (социалистический интернационал молодежи), а дочерей - Нинель (Ленин наоборот). Сталина, Красарма (Красная армия). В том, что он победил лично, я усматриваю нынешнюю ситуацию, сложившуюся в моем родном городе. Действуют еврейские общинные организации, издается газета "Карлин", которую ты, мой дорогой читатель, сейчас держишь в руках.
В Пинске, единственном городе Республики Беларусь, успешно функционируют школа-интернат для мальчиков и девочек. Начала работу всемирная иешива карлин-столинских хасидов. Еврейским младенцам делают брит-мила и отмечают бар-мицвы, молодоженам ставят "хупу" и устраивают свадьбы в соответствии с канонами веры. Наши национальные праздники проводятся постоянно, при большом скоплении всей еврейской общины. Тут уже и ремесленный люд, и интеллигенция, в т.ч. и творческая.
Мордке Фридман активно прожил жизнь честного и мужественного человека, оставившего о себе долгую и светлую память.
После смерти шойхета (представляется мне, что это грустное событие произошло в конце 60-х начале 70-х годов прошлого столетия) эстафетную палочку перенял Велвул Бурдо - дед моего школьного товарище Лени Штыфмана (ул.Суворова, дом 28). С этим миньяном я познакомился будучи студентом второго курса университета. После окончания сельскохозяйственных работ в одном из колхозов Минской области я к началу учебного семестра почему-то сказался в родительском доме. Это было время развитого застоя. Евреи усилиями советской власти, оторванные от своих корней, почему-то считали не самый главный в еврейском календаре праздник Симхат-Тора вершиной национальной традиции. Сегодня, когда я живу в Израиле, мне трудно понять, почему день, завершающий череду наших осенних праздников, удостоился такой чести.
В начале октября 1969 г я навестил своих деда и бабушку и с удивлением узнал, что сегодня Иом-Тов (праздник). Обрадовавшись моему приходу, дед попросил меня сходить с ним в миньян и посидеть во время "минхи". Свою просьбу он объяснил тем, что даже в праздники днем в миньяне может на оказаться 10 муж-чин. Отказать деду в такой любезности я не мог и, невзирая на нудный осенний дождь, в считанные минуты мы оказались в доме 28 по ул. Суворова. К своему удовлетворению я отметил, что "активных штыков" достаточно и собрался было уходить, но что-то удержало меня и, набравшись наглости, спросил у хозяина дома: "О чем молитесь, дедушка Велвул?" "О дожде" - последовал незамедлительный ответ. Я готов был услышать что угодно, но не эти слова. Вокруг ливень безостановочно пьет, а они о дожде молятся. Я еще раз переспросил своего деда и тот подтвердил слова своего собрата по вере. "Но разве вам не хватает дождя без ваших песнопений? Поглядите в окно".
Выйдя из миньяна, я отправился домой, а вечером об увиденном рассказал отцу. "Поверь мне мой непросвещенный в вопросах иудаизма взрослый сын – с сарказмом начал свое объяснение отец. - Они и да все евреи мира, в этот праздник молятся о том, чтобы Всевышний даровал дождь земле Израиля! Так что не обессудь, а лучше займись, наряду со своими университетскими учебными дисциплинами, историей и традицией нашего народа".
Я, конечно же, немножко обиделся и на отца и на деда за то, что они оба не смогли мне разъяснить нечто иррациональное. Но именно этот случай подвиг меня на поиски и изучение информационных и разъяснительных материалов о том или ином еврейском празднике. И теперь, спустя десятилетии, я уже с абсолютной точностью знаю, что мой народ, все евреи - люди дождя, того самого, который помогает нашей земле плодоносить, превращать пустыни в сады, смывать грязь и позволяет нам открывать в себе нечто, скрытое за наносным равнодушием к наследию наших дедушек и бабушек, к нашим далеким предкам.
Перелистывая страницы памяти, хочу в нескольких словах рассказать о Велвуле Бурдо. Это был порядочный и честный человек. Насколько я помню, он старался казаться незаметным, и это ему удавалось. Как говорила моя бабушка - Велвул знал все молитвы и любил порассуждать о Боге - тут он был подкован на все 100%. Всю жизнь трудился как вол, брался за всякую работу, ибо был единственным и основным кормильцем семьи. От первого брака у него было два сына, которые погибли в начале войны и за которых он получал небольшую пенсию. Довольно часто он приходил к моим деду и бабушке, которые жили на ул. Шевченко, 13, и рассказывал все последние новости о друзьях, о знакомых, о соседях. Рассказчиком он был отменным. А какой идиш лился из его уст!? Вместе с моим дедом, немножко выпив самодельного. домашнего вина, они начинали стенать о ...безбожии людей, о "неправильных, а главное, незаконных" действиях властей по искоренению всех религий, о времени их молодости до революции, о многом и многом другом. Ах, если бы в те далекие годы диалоги моего и Лениного дедов мог подслушать наш соплеменник, российский поэт Наум Коржавин (Мандепь), то его знаменитое ироническое стихотворение "Памяти Герцена. Баллада об историческом недосыпе" со знаменитыми строчками:
Все обойтись могло с теченьем времени.
В порядок мог втянуться русский быт.
Какая сука разбудила Ленина?
Кому мешало, что ребенок спит?
было бы написано лет на 20-25 раньше.
Оба сияли и перебивали друг друга, когда речь заходила о внуках. Об успехах последних оба старика могли говорить часами, и каждый гордился тем, сколько "ханеке гелт" дал своему отпрыску.
В.Бурдо был мудрым человеком. Он прощал людям все (даже представителям власти, которые вносили его в "черный" список лиц, выпекающих в своем доме мацу и позволяющим содержать миньян…), и его большое сердце ни на кого не держало обиды. Видать, таким создал его Господь Бог.
Миньян Готлейба
Продолжая виртуальные прогулки в годы моею детства и юности, не могу не упомянуть еще один адрес, где после смерти моей бабушки и почти до конца 1979 г. функционировал так называемый миньян Нояха Готлейба (ул Шевченко, дом 13). Эту улицу и ЭТОТ ДОМ Я ПОМНЮ с того момента, когда в 1949 г. северную половину жилого строения приобрели родители моей мамы. И что удивительно, перпендикулярно коротенькой улочке имени украинского Кобзаря, которую бабушка называла не иначе как "а шмуцидеке гас" (грязная улица), располагалась красивая, в два ряда деревьев по каждой из сторон, вымощенная большими 8-гранными бетонными плитами ул. 8-е Марта, называемая бабушкой "а шейне гас" (красивая улица). Улица же Шевченко весной и осенью утопала в грязи, и нужно было обладать определенной физической подготовкой, чтобы удачно "пробраться" к дому бабушки и деда. Зато летом и зимой тут для нас, ребятишек, полное раздолье и место для всевозможных игр. Редкая автомашина или автобус могли проехать тут. Именно в этом доме первые знания о сионизме, как политическом-течении в еврейской истории, были мною получены от деда и бабушки. Из их уст, как я всегда называл "майне бобе унд зейде майсес" я узнал о Сионе, рассеянной нашей нации, Иерусалиме, Святой земле, царях иудейских и израильских, пророках Самуиле и Илиягу, плаче Иова, суете сует Екклизиаста, иудейских холмах, роковом лире вавилонского царя Валтасара, поражении ассирийского царя под Иерусалимом в праздник Песах 701 года до н.э., двух разрушениях Храма, о наших молитвах и ритуалах.
А идише маме
Свой рассказ о моих бабушке и деде хочу начать, как говорили древние латиняне "AD OVO" - от яйца. Каждый из нас знает знаменитую на весь мир еврейскую народную песню "А идише маме" - собирательный образ еврейской мамы. Эта песня интерпретированная известными еврейскими (и не только) исполнителями заучит на многих языках и приобрела поистине всемирную славу. А вот еврейские бабушки, мамы наших еврейских мам, оказались вне поля зрения. А ведь это своеобразное дерево, где мы - ветви, родители - ствол, а бабушки и дедушки –корни. Вот об этих моих, и только моих, корнях я хочу, мой дорогой читатепь, повести свое повествование.
Начну как истинный джентльмен с моей бабушки по материнской линии (Бабушку и деда по отцовской линии не знал, так как погибли они и вся семья отца во львовском гетто в 1942 г.).
Моя бабушка Ехевет ( имя из TAHAХа) Боруховна Гоглейб (в девичестве Митван) родилась в Турове в традиционной, ортодоксальной еврейской семье приверженцев карлин-столинских хасидов и являлась ровесницей 20-го века. У родителей она была единственной дочерью и сколько помнила свою маму, та все время болела, а мой прадед постоянно взывал к Всевышнему, молился, плакал и спрашивал "За что?". Взросление бабушки проходило в тревожное (между двумя русскими революциями) время, когда политическая жизнь оказывала серьезное влияние на молодежь. Это привело к тому, что 15-летняя Е.Митван вступила в молодежную секцию Социал-демократической еврейской рабочей партии (Бунд). Хорошо владея языком идиш и обладая красивым почерком, в короткое время выдвинулась в ряды активистов молодежной партийной ячейки и уже в 17-летнем возрасте с большим успехом вела агитационную и пропагандистскую работу среди трудящейся туровской еврейской молодежи. Стала изучать русский язык и литературу, особое внимание уделяя газетным публикациям и всякого рода прокламациям различных партий и группировок. Речи лидеров своей партии цитирована наизусть. Поле деятельности молодой активистки было очень широким: от сбора пожертвований для многодетных и малоимущих семей до организации митингов, демонстраций и даже забастовок, как с экономическими, так и с политическими лозунгами. От религиозной жизни семьи она несколько отдалилась, но продолжала (как говорила бабушка) соблюдать "божественные предписания и законы". Руководство "Бунда" никогда не отметало и всячески поддерживало религиозную приверженность своего народа к иудаизму.
