Борис Зайлер

Мои Учителя

Учительница школьная моя. Фаина Янкулина

Память – удивительная вещь

И вновь память возвращает меня в середину уже прошлого века, в детство и школьные годы, в отчий дом. Сама по себе память удивительная вещь. С годами все плохое стирается и остается только доброе и светлое, как говорят сейчас "ностальгия" по юности, по людям, которые повлияли на твою последующую жизнь…
Одной из любимейших моих преподавательниц была ныне живущая в городе Фаина Григорьевна Янкулина – учитель истории, учитель с большой буквы. Об этой спокойной, скромной, работящей женщине мне хотелось бы написать так как писали в советских газетах под рубрикой "О людях хороших". И неспроста. Она сыграла весьма заметную роль в моей судьбе, в судьбах каждого из нас- ее учеников.
Фаина Григорьевна часть ушедшего, неленивого и чрезвычайно одаренного мира, который невозможно забыть и которому так трудно соответствовать. Она была проста в общении, как бывают просты подлинные знатоки своего дела и очень деликатна. Из школьных времен она всегда в моем сознании ассоциировалась с той из некрасовских женщин, которая "коня на скаку остановит, в горящую избу войдет"..
1 сентября 1957 года. Мы начинаем учебу в 5 классе, в новой школе. Ждем - сейчас появится учительница. Она вошла в класс быстрой, легкой походкой, в руках журнал, указка и географические карты Древнего мира. Села за стол, забросив ногу на ногу, обнажив красивые коленки, на которые мы, одиннадцатилетние мальчишки, не без интереса поглядывали.
"Здравствуйте, ребятки!"-начала она.
Вообще, ее облик как-то не вязался с чопорностью других "училок". Это была молодая, 25-летняя, яркая, модно одетая женщина.
Красивая, с огромной косой на голове, уложенной в кружок, статная, словно сошедшая со страниц книг. Фаина Григорьевна сразу, с первых минут захватила наше внимание.
Как прекрасно она рассказывала "Мифы Древнего мира". Я не сводил с нее восторженных глаз, однако мои мысли были далеко-далеко. Во всяком случае, не на данном уроке. Результатом моих грез, моих фантазий стала двойка и именно по летосчислению. Это была первая и последняя низкая оценка по истории. С первого дня Ф.Г.Янкулина приучила нас относиться к своему предмету добросовестно.
О событиях, происходящих в Древнем Египте, она рассказывала так, словно состоялись они только вчера и мы являлись непосредственными участниками этих повествований. И по Древней Греции я ходил в тунике и кожаных сандалиях на босую ногу и был одним из 300 спартанцев. Жанна дАрк представлялась мне в образе женщины-воина с лицом Фаины Григорьевны, не боящейся никого и ничего. Так было всегда, когда об исторических личностях рассказывала наша преподавательница.
Как проникновенно и бережно помогала она нам путешествовать по датам и историческим фактам, делать выводы и проводить параллели в жизни народов и общин, понимать, почему и отчего наступает и завершается та или иная общественно-политическая формация.

Я слышу ее голос

Я произношу ее имя и отчество и кажется мне, что не окончена школа, что я по-прежнему сижу за партой у окна. Я вижу ее глаза и ее улыбку- это, когда она довольна нами. Нахмуренные широкие, черные брови – значит, мы провинились… Чего не терпела наша "Фаня" - это лжи. Не выучил урок – лучше прямо скажи об этом. Не юли! Ну, а уж зубрил и подавно не любила. Бывало так, что отвечали ей прямо по учебнику, - сразу прерывала и просила:
- А сам, своими словами попробуй сказать… Пусть коряво, пусть с ошибками, но своими словами…
Не редки были случаи, когда она заставляла разгильдяя прямо на уроке прочесть заданный на дом материал, а затем пересказать его. И, как потом выяснилось – ничего сложного в ее предмете нет. Необходимо лишь желание и добросовестность. Как не вспомнить урок истории в 6-м классе об открытии Америки. Одна из моих одноклассниц не выучила урок, и Фаина Григорьевна в очередной раз заставила нерадивую ученицу прочесть и рассказать материал. Наша подружка читала невнятно, что-то бормотала себе под нос, стеснялась и, конечно же, волновалась. При прочтении имени великого мореплавателя Васко да Гама, ученица ошиблась и пробормотала:
- Ва-ва-сь-ко да Га-га…
В излюбленной шуточной форме, с широкой улыбкой на лице наша учительница задала лишь один вопрос:
- Милая, ты что прочла? Какой Васька, какая Гандзя?!
Смех стоял в классе несколько минут. Затем наступила тишина – Фаина Григорьевна подняла указательный палец правой руки, что означало "СТОП"… и урок вошел в свою колею. Шутка, добрый юмор, легкая ирония –эти черты ее характера мы любили особенно. Никогда мы не видели ее раздраженной и злой. И мне, по прошедствии многих лет, никогда не хотелось так в школу, как сейчас, и именно на ее уроки. Если болел, с нетерпением ожидал прихода своего друга – Юрия Сойко, спрашивал, что "проходили" сегодня по истории, о чем говорили, и что рассказывала Фаина Григорьевна.
В старших классах учебный материал о европейской политике Фаина Григорьевна сопровождала историческими данными, вовсе не предусмотренными школьной программой. Только сейчас я понимаю, что их необходимо было черпать из различных источников, помимо учебных. Это из ее уст мы слышали, как серьезно относились к жизни все эти князья-дипломаты и графы-министры, революционеры, либералы, монархисты, социал-демократы, эрцгерцоги, короли и императоры! До чего же солидно скроена была их жизнь, бесконечно обдуманная, тщательно спланированная, на многих "весах" взвешенная, без устали обсуждаемая и полная динамики.
Я ни разу не слышал от нее хотя бы маленькую реплику об истории еврейского народа (время было мерзо-пакостное), но всегда, с большим удовлетворением отмечал, что своими познаниями в области истории обязан ей. Она подводила нас к идее, но выводы предлагала делать самим. В подтверждение моего посыла – следующий эпизод из школьной жизни.

"Былое и думы"

В девятом классе, по внеклассному чтению, мы были обязаны прочесть одно из творений А.И.Герцена "Былое и думы". Для меня это стало непосильным занятием, как только я открыл книгу. Да и как такое можно было читать, если нашими настольными книгами были Л.Буссенар с его "Капитаном Сорвиголова" или Майн Рид. Я уж не говорю о книгах "про шпионов", о недавно закончившейся Отечественной войне, о фантастике и приключениях. (Слава Богу, в то время телевизоров не было, и мы много читали).
После очередного урока по истории на столе учителя осталась лежать небольшая книжка в мягком переплете, изданная к юбилею со дня рождения А.И.Герцена. На мое счастье она была озаглавлена… "Былое и думы". Не столько любознательность, сколько любопытство заставило меня взять это прозведение в руки и сразу же наткнуться на раздел о кантонистах. Мое внимание привлекли следующие слова: "Привезли малюток и построили в правильный фронт: это было из самых ужасных зрелищ, которые я видел,- бедные, бедные еврейские дети… Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких толстых солдатских шинелях со стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их: белые губы, синие круги под глазами показывали лихорадку и озноб. И эти больные дети без ухода, без ласки, обдуваемые ветрами, которые беспрепятственно дуют с Ледовитого моря, шли в могилу…"
Меня ударило. Трижды – под дых, под коленки и по кадыку. Наотмашь. Приковывая взгляд, выбивая из тела воздух, остатки самообладания и наверно, даже личность. В книге, к тому же в советской, выпущенной в страшные сталинские, тридцатые годы, прочесть такое? Это было выше моих сил. С этого момента в моей жизни не было больше книг, которые любила младо-комсомольская детвора. А.И.Куприн и В.Г.Короленко, Фейхтвангер и Шолом-Алейхем, Е.А.Евтушенко с его "Бабьим Яром" и "Братской ГЭС", а особенно писатели и поэты, в произведениях которых хоть вскользь, освещались люди и события, связанные с еврейской тематикой.

Мы все состоялись как личности

Надо отдать должное еще одному качеству нашей преподавательницы – она в совершенстве владела умением руководить учебным процессом и настроением класса, плавно переходить от напряженного состояния к кратковременному расслаблению. Именно в этом мудрость учителя. Работа с детьми, с детскими душами. В этом вопросе наша Фаина Григорьевна проявляла себя незаурядным психологом.
Мне, пишущему эти строки, быть может, не довелось бы вступить на стезю гуманитария, не встреть ее тогда, в школьные годы. На фоне тогдашней всесоюзной показухи и процентомании ее искренность и стремление помочь нам выглядели старомодно. Но она так хотела видеть нас личностями, отвечающими за свои поступки и слова, приносящими пользу стране и обществу!
В одном из своих немногочисленных писем ко мне Фаина Григорьевна сообщала, что свою трудовую деятельность начинала старшей пионервожатой в мужской школе Могилева. Зная об этом, вспомнились мне почему-то слова пионерской клятвы: "Обещаю и торжественно клянусь жить, учиться и бороться…". Вдумывались ли мы тогда в смысл этих слов? Годы спустя нам действительно приходилось бороться, только не за те "светлые идеалы", которыми нам застилали глаза, а за себя, за свое место в жизни. Моим одноклассникам - ее ученикам, удалось выстоять. Все состоялись как личности. Рискуя впасть в неуместный по нынешним временам пафос, скажу, что и в этом ее заслуга тоже.
После окончания школы я уехал из родного города, и наши встречи с Фаиной Григорьевной были крайне редки, но они всегда оставляли неизгладимый след в моей жизни. Как не вспомнить конец января-начало февраля 1970 г.? Зимняя сессия в университете завершена досрочно, мне, офицеру запаса, не нужно было сдавать аж целых три экзамена по военной подготовке. Соответственно, каникулярное время увеличилось на 2 недели. Что делать "бедному" студенту? Конечно же, ехать домой. Ведь там родные, друзья-товарищи, там Фаина Григорьевна.
Я всегда помнил, что ее день рождения 1 февраля и на сей раз решил поздравить как-то нетрадиционно… Друзья подсказали, что в районе городской ТЭЦ действует теплица, в которой выращивают цветы для всякого рода торжеств.
Рано поутру я туда и подался. Каково же было удивление тамошней начальницы на мою просьбу продать мне красивый букет цветов…для любимой учительницы. Больше всего ее поразило мое сообщение о том, что будущая владелица букета уже 8 лет как меня не учит и что наши встречи проходят "от случая к случаю". Но память… И тут она со свойственным лишь только женщинам прямодушием призналась, что о своих учителях совершенно не помнит и даже забыла их имена и отчества. Но коль скоро на земле есть такой человек, который вспомнил о дне рождения своей давнишней преподавательницы, то она обязательно сделает мне букет невиданной красоты. Букет действительно оказался "на славу".
Узнав в расписании в каком классе преподает Фаина Григорьевна, я подождал несколько минут под дверью и, набрав полные легкие воздуха, вошел в класс. Первое что я увидел – ее глаза: прекрасные карие глаза с постоянной внутренней еврейской грустью. В них было все - и радость за добрую память бывшего ученика, и огорчение за сорванный урок, и восторг от таких красивых цветов. Мне кажется, в тот момент я слышал удары ее сердца. Подойдя к ней, поцеловал ее руку, вручил букет и услышал шепот:
- Шлемазул, ты своего добился. В школьные годы ты был такой вертлявый и напоседливый, постоянно придумывал всякие гадости. Щадил только меня и мой предмет. Теперь ты можешь праздновать свою победу. Урок сорван. До конца учебного часа я посижу за партой, а ты продолжишь мою работу. Надеюсь, мой предмет ты не забыл?
Я оказался наедине с классом. На лицах учеников я видел гордость за их учительницу, за их Фаину Григорьевну.
Спустя много лет она рассказала мне, какое оживление стояло в учительской, когда она вошла с букетом цветов. Даже самые неучтивые из ее коллег на сей раз оказались очень внимательными к такому рядовому событию, как очередной день рождения.

Каждая встреча – праздник

Я помню все наши встречи. Дважды Фаина Григорьевна приезжала в Израиль, и всякий раз мы находили место и время, чтобы вспомнить… как молоды мы были.
Я радовался вместе с ней, когда на ежегодной встрече белорусского землячества она совершенно случайно повстречалась со своими подругами – однокурсницами и преподавателем по Могилевскому педагогическому институту, и сопереживал вместе с ней, когда в глазах ее стояли слезы, при виде танцующих детей на празднике Дня Независимости государства Израиль. А на встрече бывших пинчан ее буквально "разрывали" на части и каждый норовил побольше узнать о жизни в Пинске, о своих друзьях и знакомых, об изменениях, произошедших в городе с момента их отъезда.
Возвращаясь после встречи с земляками, она молчала и лишь при прощании тихо сказала:
- Спасибо тебе, мой дорогой. Ты подарил мне, по меньшей мере, на 2-3 года воспоминаний и рассказов о нынешней поездке в вашу страну.
За мной многолетний долг признательности и благодарности ученика к своему УЧИТЕЛЮ. Пора его отдавать – время как раз подходящее.

Уроки английского

Если бы они Могли нас услышать… Те кто ушел, кто уже никогда не обнимет своих детей и внуков, не скажет: "Мне грустно", не вздохнёт: "Э-хе-хе, проблемы наши" , не улыбнётся младенцу, не встанет перед зеркалом, не поговорит с соседом. Если бы они могли услышать нас, если бы между миром живых и тем другим миром была связь... Если бы слова долетели до них светлым облаком – передали им нашу запоздалую любовь. Но они нас не слышат и мы ступаем по их следам дальше, неся, если не любовь, то глубокое уважение.
Три года назад, 3 июля 2002 года, умерла Галина Моисеевна Нейман ( в замужестве Капелян) - учитель английского, моя последняя классная руководительница. Когда немногочисленные родные и друзья Галины Моисеевны собрались в годовщину её смерти на кладбище в Ришон-Леционе, пошёл дождь. Это в июле–то, в Израиле… Капли сорвались с неба, и кто-то из присутствующих сказал: "Небеса плачут".
Мои воспоминания об этой славной женщине уводят в далёкий день, 1 сентября 1961 года, когда в наш, знаменитый на всю школу, 9-й "А" пришла новая учительница английского.
- Я буду вести у вас английский язык и, по-видимому, буду вашим классным руководителем. Давайте знакомиться. Меня зовут Галина Моиссеевна, фамилия моя – Нейман. А вас?
Она присела за учительский стол и раскрыла классный журнал. Потом вызывала каждого по алфавиту. Когда дошла моя очередь, она посмотрела мне прямо в лицо немного насмешливо, и это меня удивило. Как же так, ничего обо мне не знает, а вот, пожалуйста, уже насмехается с вершины своего всезнающего превосходства. И ещё показалось, что ей сразу открылась моя неприязнь к её предмету, лютое нежелание зазубривать Present Indefinite. Тоже мне предмет. Бездумная зубрёжка, да и только. Почему-то вспомнились весёлые слова великого Бернарда Шоу: "Кто умеет- делает, кто не умеет- учит других. Я не могу запомнить то, что меня не интересует", - говорил знаменитый английский писатель, и я с ним был совершенно согласен.
Галина Моиссеевна была невысока, полноватая женщина, с короткой стрижкой и светлой кожей на руках и лице. У неё были серые глаза, способные, как мы потом обнаружили, смотреть невидящим взором. Допускаю, что нам это так показалось. Нет, она нам не понравилась. Да и как она посмела сменить свою симпатичную предшественницу?!
Каждое утро в классном журнале она делала отметки по поводу нашего присутствия, а затем вызывала к доске двух-трех учеников для ответов по заданной на дом теме.
- Ну, что ж… - говорила она недовольно поджимая губы, когда ответ бывал слабеньким,- хотя бы это ты знаешь, что уже неплохо. - И тут же продолжала: - Я знаю, большинству из вас знание моего предмета после окончания школы не понадобится, но те, кто захочет учиться дальше, будут постоянно казнить себя за упущенные возможности и утраченное время.
Галина Моиссеевна как будто в воду глядела: основным предметом на первых курсах университета был английский. Пришлось зубрить "тысячи", постоянно читать детско-юношеские книжки на английском и газету "Moscow News".
Галина Моиссеевна улыбалась нам грустной улыбкой, в которой просматривалась какая-то мудрая жалость к нам, озабоченным более прозаическими проблемами.
Нас тогда мучила "жажда жизни". Ах, как яростна, как неистребима она была во всех нас. Мы любили ее и свою молодость просто так, за то что они есть. Мы торопились еще не веря, что в жизни сочетаются горе и радость, нежность и жестокость, ненависть и доброта, жадность и великодушие. Всё это мы познали потом, а пока… уроки английского.
…В один из зимних дней начала третьей четверти, когда до окончания школы оставалось несколько месяцев, Галина Моиссеевна сообщила нам, что на очередном педсовете её воспитательную работу с 10-А коллеги-учителя признали неудовлетворительной. В сердцах она заявила, что от руководства этими бандитами, разгильдяями и "матёрыми" хулиганами отказывается. Не знаю почему, но всем нам стало ее жаль, и на очередную переменку класс не разбежался. Долго спорили и наконец решили создать своеобразный "Ансамбль песни и пляски 10-А класса". Художественный руководитель и главный дирижер – Алиса Печенева. Силами одного класса в считанные дни мы организовали 1,5 часовой концерт. Каждый номер воспринимался присутствующими в актовом зале на "Ура". Никто не мог поверить, что эти "бандиты и хулиганы" могут быть настолько талантливы. Наша классная дама, наша "несчастная" Галина Моисеевна спряталась в углу, и со счастливыми слезами на глазах радовалась успеху класса. И, конечно же, волновалась.
Прошло более трёх десятков лет. И вдруг, на очередной встрече бывших земляков-пинчан в Израиле, я получил настоящий подарок . Спустя 35 лет, я вновь встретил мою школьную учительницу – нашу Галину Моисеевну. Жена одного из моих школьных товарищей подошла ко мне с довольно стройной и улыбающейся женщиной, так называемого "золотого" возраста, и спросила:
- А этого человека ты знаешь?
Воспитанный советской властью и профессиональным чутьём "да" и "нет" не говорить, я начал что-то бормотать и всматриваться в давно забытые черты, представленной мне женщины. Это продолжалось недолго, может 5-10 секунд. Жена одноклассника подобного замешательства от меня не ожидала, и с гордостью сообщила:
- Это твоя и моих детей англичанка – Галина Моисеевна Капелян.
Я обнял Галину Мойсеевну, расцеловал в обе щеки. Дистанция, постоянно присутствующая между учеником и учителем, была сметена. И, если моя жена за долгие годы совместной жизни как-то привыкла к моим юношеским наглым, а иногда и хулиганским порывам, то бедный Фридрих - муж Галины Моисеевны - стоял поражённый. Он, как мне показалось, был раздосадован.
- Как это можно, – читалось в его глазах, - обнимать у всех на виду его жену?
Однако, когда узнал, чтоп я бывший ученик, успокоился. Мы с Галиной Мойсеевной обменялись домашними телефонами и с этого момента в нашем доме телефон был всегда занят. Мы с Галиной Мойсеевной могли часами обсуждать различные проблемы: и о трудностях жизни в новой стране, и об успехах наших детей и внуков, и даже об английской словесности. Но чаще всего о годах прошедших. Мы вспоминали и вспоминали и каждый раз думалось: "Как же быстро летит время! Неумолимо, неизбежно, без остановок. Ах, если бы это было возможно отмотать эту длинную ленту зим и весен, вернуться хотя бы на один день в самые счастливые периоды своей жизни, встретиться со своим детством и юностью. Увы... Но в памяти эти годы остались, осели они в сердце и душе.
Узнав о том, то моя послешкольная жизнь прошла в Ленинграде, Галина Мойсеевна стала рассказывать о своих студенческих годах, о своих любимых местах в городе на Неве, о своих пристрастиях и интересах. Тихая, скромная еврейская девочка из провинциального райцентра Житковичи об этом городе лишь читала в детских книгах.
Детство. А было ли оно? Война. Отец - на фронте, а Галя с мамой и сестрой в эвакуации. После войны вся семья возвратилась в Житковичи, где в 1955 года Галина закончила школу и сразу же поступила на факультет иностранных языков Ленинградского Педагогического института им.А.И.Герцена, одного из самых престижных высших учебных заведений советской страны. Мечта сбылась и студентка Галина Моисеевна Нейман на четыре года стала полноправной жительницей северной столицы.
О своих студенческих подругах она всегда отзывалась с большой теплотой.
- У моих замечательных друзей был особенный дар: слушать, понимать, сочувствовать. Мы все были дети войны. А это такое редкое, бесценное качество, которым наделены далеко не все люди. Кроме этого, всех нас объединяла любовь к музыке, поэзии, театру. Театральная галёрка была излюбленным местом студенческой молодёжи. Именно в те годы, довелось мне увидеть и услышать великих и неповторимых Эмиля Гилельса, Майю Плисецкую, Георгия Товстоногова. Даже позже, в пинский период, при первой же возможности я стремилась попасть в Ленинград, где как в далёкой молодости любила прохаживаться по знакомым улицам и проспектам, дышать свежестью и прохладой Невы, любоваться мостами и памятниками, посещать всевозможные музеи. А в те годы к нам на знаменитые вечера и балы слеталась студенческая молодёжь города: будущие врачи, горняки, инженеры, курсанты военных училищ и слушатели военных академий...
Часто вместе с Галиной Мойсеевной мы вспоминали наш родной Пинск, ставший ныне совсем другим. А в нашей памяти он оставался тихим, зелёным и нарядным. И жили там весёлые, трудолюбивые и жизнерадостные люди.
Многие годы сложного и счастливого учительского труда связывали Галину Моиссевну с пинской школой номер 4. Школа с её буднями и праздниками была для неё вторым домом. Здесь она забывала о своих личных невзгодах и неприятностях, учила, радовалась успехам учеников и переживала их неудачи. По сути, все они были её детьми и оставались ими, когда повзрослевшие приходили к ней, к своей любимой учительнице. Она так радовалась этим встречам.
30 лет она отдала школе. Её бывшие ученики стали инженерами и педагогами, врачами и учёными, офицерами, экономистами , юристами, квалифицированными рабочими.
А еще она писала замечательные стихи.

Нет, я не старости боюсь, не груза лет, что снегом падает,
Боюсь, что утром вдруг проснусь, а солнце больше не обрадует,
Боюсь, что в будничности дней устану вдруг грустить и мучиться,
Что станет сердце холодней и ненавидеть лишь научится.

К счастью, до последней минуты Галина Моисеевна не теряла интереса к жизни, к людям, по–детски счастливо радовалась звонкам и весточкам от учеников и друзей.
Её интересовало буквально всё, что происходило вокруг. В телефонных разговорах со мной её первым вопросом всегда было:
- Как там у вас, на территориях, тихо-спокойно?
И я, чтобы как-то развеселить её, отвечал по-еврейски - вопросом на вопрос:
- А у вас? Или забыли где живём?
Когда через тридцать пять лет мы, выпускники 10-А собрались на встречу, вечер открыла Галина Мойсеевна:
- Я рада и счастлива, спустя 35 лет, увидеть моих учеников за этим красивым столом. Спасибо, что не забыли меня и пригласили. Надеюсь, что мои старания в работе не прошли бесследно для вас. Горжусь вами и нашей встречей. Мне есть чем гордится: две девочки из параллельного класса – Сима Соломич и Люся Симонович стали учительницами английского языка. Это ли не награда? Вы взрослели на моих глазах, переходили из класса в класс, детство попрощалось с вами, наступила юность. Я уже тогда видела, что вы многое стали понимать, над многим задумываться. Ведь время конца 50-х и начала 60-х годов, хоть и называлось "хрущёвской оттепелью", оставались напряжённым, грозным , суровым. Даже за хлебом в очередях приходилось выстаивать часами. Вы не раз слышали байки и анекдоты о Хрущёве-кукурузнике, с его сакраментальной "кузькиной матерью", о хитрых евреях, которые даже на Кубе руководят революцией, ведь на самом деле Фидель Кастро – Файвель Кацман, о многих других гнусных вещах, затрагивающих прежде всего честь и достоинство людей. С благодарностью хочу отметить, что ни разу, ни на одном педсовете мне не указали на слабую политико-воспитательную работу в 10-А, хотя общим поведением вы не блистали. Вы всегда были политически взрослыми, умными ребятами. Спасибо вам за всё!
Со своей тяжкой, неизлечимой болезнью, со своим недугом она боролась, как могла, старалась не показывать, как ей больно и грустно. Болезнь не сломила её: сильные, мужественные люди до последней минуты не теряют оптимизма и спокойствия.
Накануне очередной годовщины смерти Галины Моисеевны, я по старой, доброй традиции навестил её семью. Дочь Эмма спешила на работу, а мы с Фридрихом сели за стол и неторопливо стали рассматривать семейные альбомы, отдельные фотографии и вспоминать. В моих руках оказался альбом выпускников 10-Б класса четвёртой пинской школы, выпуска 1981 года. Сколько задора в детских глазах, сколько радости, счастья. Эти мальчики и девочки готовы свернуть горы, одарить человечество всевозможными открытиями. Всё им по плечу. Ничто не мешает им надеяться на лучшее. 1081 год. 24 ученика. Столько же сколько нас выпуска 1963 года. И слова на альбомах похожи: "На протяжении всех этих лет Вы, Галина Мойсеевна, были самой дорогой и любимой. Уходя из школы, мы благодарим Вас за всё и обещаем помнить".

Ронинсон Арон Саулович

Лицом к лицу

Этого человека впервые я, 11-летний подросток, увидел 1 сентября 1957 г. на торжественной линейке, посвященной началу нового учебного года. Ученики школы были построены на месте разрушенной синагоги, напротив здания бывшего электротехникума связи.
До сих пор слышу его рапорт директору о том, что вновь организованная средняя школа номер 7 начинает свою деятельность, приняв эстафету от начальной с тем же порядковым номером.
Не помню, сколько было младших классов, но средних знаю точно: два пятых, по одному шестой, седьмой и восьмой. С термином "средняя" в моем сознании ассоциировались и девятый и десятый классы, но их в тот момент еще не существовало.
А пока над школой плыло радостное детское повизгивание и строгий, слегка картавый говор завуча А.С. Ронинсона. Директор школы поздравила детей, родителей и учителей с началом учебного года и пожелала успехов в походе за знаниями. Итак, впереди были шесть прекрасных лет, самых лучших в моей жизни, самых веселых и беззаботных.
Первая персональная встреча с завучем произошла накануне 1 Мая 1959 г. Друзья-товарищи уговорили меня, тихого еврейского мальчика, вместо уроков податься на набережную Пины.
- Все равно, – говорили они, – школа готовится к первомайской демонстрации, учителям не до нас, а посему никто не заметит наше отсутствие. И вообще, мы уже взрослые.
Мои друзья были абсолютно правы, за месяц до этого мои родители тайно отпраздновали бар-мицву, и я стал равным среди равных, а значит, мне ну просто необходимо делать все, что душе угодно.
Спустя несколько часов я уже предстал "пред ясны очи" Арона Сауловича, размазывая по лицу слезы и сопли - взрослый человек! Я что-то мямлил, как-то оправдывался. В конце разбирательства усталый Ронинсон, глядя в упор, спросил:
- Так почему ты это сделал? Как такое могло произойти?
Что я мог ответить?!
- Как ты сказал, как? – улыбнулся учитель. – Школа не встретилась на твоем пути? Хороший ответ, даже остроумный. Но после праздника жду тебя с родителями.
Вспомнил этот эпизод, и в памяти высветился образ Арона Сауловича, чуткого педагога и человека, доброта и душевность которого, стали мне понятны позже. Так же, как и его мудрость.
В седьмом классе мы стали изучать химию. На удивление, это предмет всему классу пришелся по душе. Можно было видеть химические реакции наяву. Однажды мой школьный друг Жора Айзенберг предложил поэкспериментировать с металлическим натрием. Набрав в карманы побольше снега, мы вошли в класс и буквально утрамбовали его в отверстия для чернильниц-непроливашек на первых партах каждого ряда - уже тогда мы понимали, что пожар ни при каких обстоятельствах произойти не должен. Жора опустил кусочек натрия в чернильницу среднего ряда и реакция пошла. Дым, копоть, гарь повалили словно из миниатюрной кочегарки.
К великому нашему изумлению, через считанные секунды в классе оказался завуч школы. Мне и Юрию Сойко, ответственным за первый и третий ряд, уже было не до экспериментов. Ронинсон остановился возле учительского стола, обвел строгим взглядом притихший класс и лишь успел спросить:
- Кто это сделал?
Ответом на вопрос завуча стал "салют наций". Искры огня, осколки чернильницы и сами чернила полетели во все стороны, в том числе на его костюм и лысину. Хоть бы одна жилка дрогнула на его лице, хоть бы на мгновение он испугался. Перед нами стоял спокойный, уравновешенный человек. Лишь глаза, как мне показалось, улыбались. Именно в этот момент он стал для нас настоящим Александром Матросовым. И вновь его знаменитые слова… пожалуйста, за родителями.

Рука на пульсе

Шли годы. Мы переходили из класса в класс. Многое из того славного времени выветрилось из памяти, но еще два эпизода общения с Ароном Сауловичем почему-то помню до сих пор.
Как-то в конце августа в городском парке культуры и отдыха проведили вечер под девизом "Здравствуй школа!" На танцплощадке мы познакомились с приятной девушкой, на лацкане пиджака которой светился ромбик об окончании ВУЗа. В те времена в городе девушек с ромбиками было не так много, и мы наперебой стали приглашать ее танцевать. А первого сентября в группе учителей вдруг увидели вчерашнюю нашу знакомую с танцплощадки.
Начались уроки. При появлении ее в классе мы дружно вскочили, поприветствовали и каждый возвратился на свое место. Я продолжал стоять, не сводя с симпатичной учительницы влюбленных глаз. Она еще раз персонально со мной поздоровалась и предложила сесть. Не садясь за парту, я выдал тираду из какого-то литературного произведения начала ХХ века:
- Не могу сидеть в присутствии любимой женщины!
Не чувствуя подвоха, молодая преподавательница простодушно спросила:
- Ну, и кто же эта счастливица?
Ответ прозвучал незамедлительно:
- Вы!
Надо сказать, что у Арона Сауловича было чутье на всякого рода нестандартные ситуации, он буквально держал руку на пульсе, поэтому его внезапное появление в классе никого не удивило. Уж не помню почему как у школьной доски оказался мой одноклассник Шурик Ненев. Свою «обвинительную» речь завуч школы начал со слов:
- Вы достойно начинаете свой новый, завершающий школу учебный год!
В его словах было столько сарказма, что каждый из нас был готов провалиться сквозь землю. В этот момент, один из учеников, кажется Шурик Нанев, оказавшийся за спиной завуча, поднял руку над головой Ронинсона и сымитировал легкое похлопывание по лысине. Класс буквально замер. Чувствуя каким-то образом происходящее, Арон Саулович со свойственным лишь ему спокойствием заметил:
- Ничего, Ненев! И ты когда-нибудь станешь лысым. И тебя какой-нибудь балбес пожелает хлопнуть по голове. Все пришли в восторг и мои одноклассники, и наша юная преподавательница, да и сам завуч школы. Что-что а юмор мы умели ценить. Когда все угомонились, все тем же будничным голосом Арон Саулович обратился ко мне:
- Завтра, мой дорогой Борис, в школу с родителями.
Наверное, моим родителям следовало дежурить под дверью школы, как часовым у мавзолея. Бедные родители! Только сейчас, по прошествии десятков лет, я понимаю, как доставалась им наша веселая школьная жизнь. Все десять лет они учились вместе с нами. Как тут не вспомнить классика грузинской литературы Нодара Думбадзе с его повестью "Я, бабушка, Илико и Илларион". Главный герой повести спрашивает:
- А я какой, бабушка?
- Ты? Прохвост, шалопай, плут, бездельник, пройдоха и нехристь к тому же!
Не было во всей Грузии женщины, которая могла бы проклинать лучше, чем моя бабушка, но мне не страшны ее проклятья. Однажды бабушка обмолвилась:
- Уста мои проклинают, а сердце благословляет тебя.
После каждого вызова мамы в школу, сцена из вышеупомянутой повести, повторялась один в один.

Живая газета

Историю СССР и обществоведение в 10-х классах вел, как правило Арон Саулович. Стоило ему войти в класс, и мы замирали. Учащиеся, особенно интересующиеся его предметом, тянулись к нему. Он был как живая газета: всегда в курсе политических событий, новинок науки и искусства. С ним можно было говорить о жизни, о кино, живописи, культуре – он был интересный собеседник. Возможно поэтому многие годы он являлся председателем городского библиотечного совета. Увлекательный рассказчик, Арон Саулович сопровождал учебный материал эпизодами из жизни великих людей и они словно оживали, представали перед нами реальными и живыми. Арон Саулович был разносторонне талантлив, обладал ярким воображением, литературным даром и даже пел.
Я уже рассказывал о создании в нашем классе "Ансамбля песни и пляски 10-А класса" и об успешном полуторачасовом концерте. Почти каждый номер зрители требовали повторить. Актовый зал школы впервые слышал такой шквал оваций. Нас не хотели отпускать. И вдруг на сцену поднялся Арон Саулович и, взяв на руки самого маленького из нас – Романа Котловского, прекрасным голосом исполнил "Колыбельную песню" на английском языке. Это был апофеоз.

В большую жизнь

Эх, разве припомнишь спустя 40 лет, все что происходило в те светлые школьные годы? Достаточно посмотреть на коллективную фотографию выпускного 10-А и пофамильно перечислить всех, шагнувших с помощью учителей в большую жизнь.
В 80-е годы Арон Саулович с женой перебрались в Кириши Лененградской области. Практически каждый день мы вели с ним телефонные беседы "за жизнь", а в праздничные и знаменательные семейные торжества – встречались. Он много рассказывал о своей жизни, о людях, с которыми работал и дружил, о профессии школьного учителя.
В1986 г., в Ленинград на мое 40-летие съехались одноклассники из Москвы и Риги, Мурманска и Одессы, Еревана и Калуги, Минска и родного Пинска. Разумеется Арон Саулович с супругой присутствовали тоже. Застолье шло своим чередом – веселым и радостным, с шутками и анекдотами и постоянными "а помнишь?" Наш старенький Учитель и давнишний Друг - Арон Саулович Ронинсон попросил встать своих учеников. Поднялись все. Он не мог скрыть слез. Он был горд за нас и гордиться ему было кем!

Вот уже 17 лет как его нет, а я все еще думаю о нем как о живом. Память часто воскрешает его облик: среднего роста, широкоплечий человек с улыбающимся лицом. Он искренне радовался жизни.
Пусть будет благословенна память о нем.