Р. Марголина
Мовша Шлосберг
Окружение и образование с детства закладывают в нас фильтр с помощью которого мы способны взвешенно смотреть на мир. Но если образование не систематическое, а деформированное? Если окружение, в котором вы обитаете, постоянно меняет правила игры? Тогда человеку лучше всего оставаться ребенком. Мовша Гецелевич Шлосберг Встретил войну в 39, в польской армии, попал в плен, бежал, работал до самой победы в Ижевске. Потом вернулся в Пинск. Жена, двое детей, родители, сестра, брат, семья старшего брата - все погибли...Он навсегда остался ребенком, изучающим мир. До самого конца.
Он остался для меня совершенно трогательным человеком. Последние, перед его отъездом, годы мы довольно часто встречались. Наши отношения смело можно назвать, если не дружескими, то приятельскими. Его дом был открыт для иностранцев, для всех, кто интересовался довоенным Пинском и евреями, и кого я к нему время от времени приводила. Он охотно общался с самыми разными людьми, легко поднимался и шел показывать нужные дома, участки несуществующих домов.
Интереснее ему было вспоминать польские времена. Мне хотелось узнать о предвоенном советском времени, об отправке в Ижевск, о жизни там, но он ограничился одной-двумя фразами, сказав что поехала туда группа рабочих разных специальностей. Как собирали группу, добровольной добровольно-принудительной или только принудительной была поездка можно лишь предполагать. В Израиле я познакомилась с людьми, которые или сами были в Ижевске, или там были их ближайшие родственники. Только один, попавший туда подростком вместе с ремесленным училищем, говорил о тяжелейших условиях жизни, о побеге оттуда. Каждый мог назвать не больше двух- трех фамилий, в основном тех, кого знал еще по Пинску. Очевидно, были разделены по специальностям, а режимные условия не позволяли устанавливать и поддерживать связи. Интересно, что были они ремесленниками, не фабричными рабочими. Видимо, за годы Советской власти, в Союзе не осталось мастеров такого класса, какие были на присоединенных территориях.
Запомнила, просто вижу, как во дворе дома Мовша Шлосберг пытался объяснить мне процесс изготовления кастрюли, ведра. Думаю, к этому моменту, лет 30, если не больше, ему не приходилось заниматься своей профессией жестянщика. Но руки помнили малейшие детали работы, и это доставляло ему огромную радость.
Под вечер он любил прогуливаться по близлежащим улицам, разглядывал людей, дома, какие-то интересные ему подробности жизни города.
Моя коллега, родом из деревни, восхищалась его внешним видом. Всегда чистенький, выглаженный, аккуратный, с живым взглядом. Он жил по представлениям и нормам довоенного городского жителя. К 90-м годам ХХ в. таковых в Пинске почти не осталось. Оставшиеся крайне редко появлялись в центре. По-настоящему, город остался без центра. Может быть поэтому, он резко выделялся среди прохожих, привлекал внимание, выглядел экзотикой, если не всего города, то центра.
Кстати, благодаря ему, удалось сохранить несколько старых домов по ул. В.Хоружей. В начале 90-х годов у меня, практически, не было документов по довоенному Пинску, Мовша Шлосберг был единственным источником по еврейским местам. После того, как он указал мне на дом с крыльцом по фасаду, напротив горкома, как на дом главного раввина Арона Валкина, я стала на всех градостроительных совещаниях и советах говорить о необходимости сохранить и этот, и соседние дома. Тем более, что улица входила в охранную зону Пинска.
Только попав в Яд Вашем, я нашла настоящий адрес Валкина – недалеко, по Горького, между Хоружей и пл. Кирова на стороне Военторга. В Израиле, от бывших учеников, узнала и действительное расположение школы Леи-Фейгеле. Возможно, дом Валкина и дом по Хоружей были внешне похожи. С подобной ситуацией столкнулась в Израиле. На сайте Пинского общества поместили современную фотографию дома по Завальной. Но улицу назвали Логишинской (старое название Первомайской). Выяснилось, с подачи председателя Пинского общества в Израиле Нахума Боне. Мне так и не удалось убедить его, что он ошибается. Он уехал из Пинска в 1934-1935 и абсолютно точно помнил такой дом по Логишинской.
Детские черты, порой, придают взрослому человеку необыкновенную привлектельность. Мовша Гецелевич был из таких симпатичных стариков (не нашла подходящего слова, на самом деле никогда не воспринимала его как старика). Помню его детскую растерянность перед отъездом в Америку. Сознанием взрослого человека он понимал, что не может оставаться один в Пинске. Но детская привязанность к месту, к образу жизни вызывали беспокойство, сможет ли приспособиться к чужому миру. Мне кажется, думал он и о том, что некому будет принять новых людей, рассказать им о старом еврейском Пинске. Видимо, востребованность – социальный инститкт, который держит нас в жизни.
Храню и буду хранить 1-долларовую купюру, которую он мне прислал с первым письмом и новым адресом. Повторюсь, совершенно трогательный человек, как и все, до конца не расспрошенный, не услышанный.
Хотела бы иметь его фотографию, пока он есть только на общих.
