Я хочу рассказать о своей маме - Зориной Зое Григорьевне. Она была необычным человеком, разносторонне одаренным, с доброй душой, что позволило ей быть уважаемым и известным человеком в г. Пинске.
Немного биографии. Она приехала в г. Пинск в сентябре 1947 года и стала работать врачом-рентгенологом в Пинской областной больнице. Кроме того, она некоторое время читала курс анатомии человека в Пинской фельдшерско-акушерской школе. До этого она с отличием окончила Сталинградский медицинский институт в 1940 году и была принята в аспирантуру по кафедре нормальной анатомии. Однако война нарушила ее научно-исследовательскую карьеру. Она работала в госпитале в Сталинграде до 1942 года, пока их госпиталь не был разрушен.
Мама мне рассказывала, как помогала хирургу проводить операцию. Он послал ее за дополнительными перевязочными материалами в другое крыло здания. Когда она туда дошла, то услышала страшный грохот. Оказывается, произошло прямое попадание бомбы в ту часть здания, в котором она была десять минут тому назад…Маму и оставшихся в живых после этой бомбежки врачей эвакуировали на время в Саратов. Всю войну мама выхаживала раненых, за что была награждена медалью”За доблестный труд в Отечественной войне” Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 июля 1945 года. А ведь ей в этот момент было всего 29 лет!
Работа рентгенолога в послевоенные годы была очень тяжелой. Тогда еще не всё знали о вреде рентгеновских лучей. Мама занималась не только диагностикой, но и лечением с помощью рентгена. В результате передозировки она заболела лучевой болезнью в легкой форме, что очень ослабило её здоровье. Кроме того, рентгенолог - это тот врач, который может спасти ребенка, который подавился каким-нибудь предметом. Поэтому маму могли вызвать для спасения человека среди ночи или вызвать из театра, она была безотказна, как истинный врач. На ее счету немало спасенных жизней. Об этом была заметка в местной газете. Всегда доброжелательная, отзывчивая, ответственная, она пользовалась симпатией и уважением, как у коллег, так и у больных. Сколько раз ее останавливали во время наших прогулок по набережной Пины пациенты с вопросами о своей болезни! Мама, несмотря на неподходящую для консультации обстановку, всегда спокойно и терпеливо объясняла, как им надо лечиться.
А в свободное от работы время она превращалась в художницу. Она пошла в мединститут по настоянию отца, но ее душа всегда была обращена к искусству. В послевоенные годы каждая женщина стремилась, как могла, украсить свое жилище. В магазинах даже ситец было трудно достать, не говоря уже о более дорогих тканях, поэтому женщины вязали крючком всевозможные салфеточки, накидки на подушки, вышивали подушечки, картинки.
Всем этим были увлечены мои бабушка и мама. Моя бабушка Софья Васильевна Зорина была рукодельницей смолоду, поскольку ее мама была портнихой у господ и шила для них очень сложные платья. Она и научила свою Софьюшку разным премудростям портняжного искусства. Мама и бабушка создали в нашем доме целый музей прикладного искусства. Мы с сестрой тоже дружили с иголкой, пяльцами, вязальным крючком и спицами.
У нас дома все было рукодельным: ковры, картины, гардины, шторы, салфетки, подзоры для кровати (полоса кружев, пришиваемая к простыне, которая свисала до пола), накидки на подушки.
Мама, как творческий человек, не могла удовлетвориться теми рисунками, которые передавали женщины друг другу, поэтому она разработала свою технику вышивки. Она находила какую-нибудь интересную картину на почтовой открытке, фотографировала ее с большим увеличением. Затем с помощью знакомых художников проецировала негатив на белую ткань, предварительно разрисованную на клетки, и обводила контуры предметов.
А потом вышивала картину, глядя на эту открытку. Мне кажется просто невероятным, как ей удавалось вышить так, что потом фотографию ее картины нельзя было отличить от фотографии открытки. При этом она не придерживалась в процессе вышивания картины только одного типа вышивки (крестиком или гладью). Она могла накладывать стежки, как художник кладет мазки, но только ее стежки были всегда мелкими. Вышивала она самыми разными нитками, в основном мулине и шелком. Для вышивки шелком она отрезала кусок ленты нужной длины и выдергивала из нее тончайшие нити, которыми вышивала. Это принесло ей славу одной из самых искусных рукодельниц города Пинска.
Не менее удивительными были и сюжеты ее картин. Наряду с достаточно простыми сюжетами (“Голова девочки”, “Котята”), она вышила картину, изображающую сцену из оперы Аида (к сожалению, я не знаю фамилии художника), картину “Нерон в цирке” по одноименной картине Г.Семирадского. Вместе с бабушкой они вышили два больших ковра (1,5 на 2 метра) для меня и для сестры шерстяными нитками, которые они сами красили в разные оттенки. На моем ковре была изображена девочка с кроликом и собачкой, а на картине сестры – романтическая сцена из боярской жизни.
Эти ковры, а также картины мамы, экспонировались на выставке прикладного искусства в Пинском музее. Мамины работы посылали на выставки в Брест, в Минск, и везде они вызывали заслуженное восхищение. Мама мне рассказывала, как в Минске иностранцы умоляли продать им какую-то ее картину за большие деньги, но естественно такое предложение в 60-е годы могло вызвать только страх, поэтому мама категорически отказалась говорить с ними на эту тему.
Всего по моим подсчетам мама вышила около десятка больших картин, две из которых она подарила пинскому музею, когда мы уезжали в 1965 году в Алма-Ату.
Мамины художественные таланты нашли еще одну форму воплощения в создании театральных костюмов для детской балетной студии. В 1959 в студии начали постановку балета «Царевна-лягушка», в котором мне дали роль лягушки. Возник вопрос, каким должен быть костюм? Мама со всем энтузиазмом стала искать всевозможные изображения лягушек, а также завела террариум. Она говорила, что если Г.Уланова ходила наблюдать за лебедями в зоопарк, чтобы сыграть лебедя, то я должна наблюдать за пластикой лягушек, чтобы быть убедительной в их роли. Я с ней была согласна. Мы обе относились к этим существам с большой симпатией, и после того, как мы понаблюдали достаточно за ними, выпустили их на волю.
Для того чтобы создать маску лягушки, мама придумала свою технологию. Вооружившись алюминиевой и медной проволокой и плоскогубцами, она монтировала каркас маски, глядя на рисунок, а потом обшивала его разными тканями. Костюм лягушки получился просто замечательный! Более того, она сделала трон для лягушки в виде раковины двухметровой высоты из палочек, проволоки и тюля.
В следующем балете «Дюймовочка» мама сама изготовила маски главных персонажей: Мыши, Жука, Крота, Ласточки, а также маски рака, павлина и другой живности. Для этого балета она сделала громадного бутафорского кота и жирафа. Кроме того, ей пришлось организовать и вести вечерний кружок для детей и родителей по изготовлению костюмов. Сколько веселых посиделок за изготовлением костюмов мы провели вместе с ней, другими детьми и их родителями! Мама с головой ушла в эту работу.
Так и повелось, что все эскизы костюмов для балетов разрабатывала моя замечательная мама. Без специального художественного образования она создавала маленькие шедевры, не жалея ни сил, ни времени, ни своего полушубка, ни своих украшений. Бабушка иногда выражала недовольство расточительностью мамы, но потом, повздыхав, подключалась к шитью очередного балетного костюма для меня. Мой костюм восточной красавицы Зобеиды, когда нам понадобились деньги, мама продала костюмерам Государственного театра оперы и балета в Алма-Ате. Это ли не показатель высокого качества маминой работы?
Маму очень высоко ценила руководительница нашей балетной студии Татьяна Георгиевна Сивохина. Они долго дружески переписывались после нашего вынужденного отъезда из Пинска. У мамы обнаружилось затемнение в легких, и ей надо было уезжать в местность с сухим климатом. По этой причине мы уехали в 1965 году в Алма-Ату. Нам обеим до слез не хотелось расставаться с балетной студией, с нашими друзьями. Но решение о переезде было правильным, потому что мама выздоровела и прожила долгую жизнь.
Я думаю, что все, что я рассказала о своей маме, позволяет считать ее человеком, внесшим заметный вклад в культурную жизнь Пинска и оздоровление ее граждан. Она любила и часто вспоминала Пинск, ведь в нем прошло 18 лет ее молодой жизни. Мне хочется думать, что и пинчане, знавшие мою маму, тоже ее любили.
